Безсонов посмотрел на себя в зеркало, гордо и вместе с тем грустно улыбнулся и взял в руки роль.
В это время на сцене происходило необычайное волнение и замешательство. Антрепренер бегал взад и вперед, от одного артиста к другому и бессвязно бормотал что-то. Из этого бессвязного бормотания можно было, хотя не сразу, понять, что Лаврецкая отказалась от спектакля под видом болезни; заменить ее решительно было некем, и спектакль придется волей-неволей отменить, а сбор, как нарочно, полный. Этот спектакль мог бы выручить его да и артистов тоже: вследствие плохих сборов им было недоплачено чуть не за целый месяц. На голову Лаврецкой со всех сторон сыпались громкие проклятия, но беде пособить этим было нельзя. Антрепренер уже пробовал чуть не на коленях убедить Лаврецкую играть, грозил ей отказом от службы, но к мольбам она оставалась глуха, а против отказа выставляла контракт с обеспечением солидной неустойки.
Тогда антрепренер послал к ней театрального доктора, но доктор заявил, что Лаврецкая совершенно здорова.
-- Господи! Да что же это такое?! Неужели придется отказать? -- чуть не плача, лепетал антрепренер растерянно. -- Хоть бы какая-нибудь ледащенькая Дездемона нашлась!
Но Дездемоны, хотя бы даже и ледащенькой, не находилось.
Он бегал от одной актрисы к другой, умоляя играть. Приставал даже к комической старухе, особе лет под шестьдесят и при этом столь внушительных размеров, что из нее можно было бы выкроить трех Дездемон. Лет сорок назад она играла действительно Дездемону, и на этом основании антрепренер упрашивал ее выручить товарищей.
Но та с ужасом отказалась. Да она и не помнила из роли Дездемоны ни одного звука, кроме Бог весть почему уцелевшей в памяти фразы: "Лишь для того я мавра полюбила, чтоб с мавром жить".
Антрепренер знал почти все роли из классических пьес и между прочим из "Отелло", так как долгое время был суфлером. Он уже, не шутя, стал подумывать, не нарядиться ли ему самому в костюм Дездемоны, и если бы был помоложе и не играл комиков, то, очень может быть, осуществил бы свою мысль, но главною помехой было весьма почтенных размеров брюшко, которое совсем уж не пошло бы к Дездемоне.
Между тем до начала спектакля оставалось не более четверти часа. Публика на верхах уже собиралась. Следовало дать первый звонок. Даже заменить пьесу другою было уже некогда. Антрепренер опустил в отчаянии голову на руки и готов был отдать приказание об отмене спектакля, как вдруг на сцену, тяжело дыша от волнения, вбежала лет семнадцати девушка, маленькая и белокурая, по фамилии Брацлавова, которая только что, в начале этого сезона, поступила на сцену и была на выходах.
Глаза ее горели и грудь волновалась. Она подошла к антрепренеру и вызывающе сказала: