Между их хрустально-зелеными изгибами расползалась пурпуровыми тонами тонкая сетка заката, и пена, при каждом набеге оторачивающая зубчатым узором их края, таяла на песке, такая же легкая и розовая, как заря.
Воздух осушил на щеках следы протекших слез, но долго она с удовольствием ощущала их, и та же упорная мысль сделала ее лицо решительным, даже суровым. Она встала и несколько тяжелой настойчивой походкой стала подниматься наверх.
Ни стука топора, ни голосов уже не было слышно; тишина точно выходила из земли, падала с неба, вместе с сумерками. Она шла в этой тишине, в этих сумерках, странная и новая сама себе.
В ее мыслях мимолетно пронеслись образ матери... отца. Но их смыла быстрая волна, и они показались ей далекими и чуждыми.
Когда она поднялась наверх и в глубине аллей увидела его дом, там еще не было огня; дом казался ей сказочным и точно звал ее, как глазами, своими темными окнами.
Не встретив никого в первой комнате, она прямо прошла к нему в мастерскую. Ей прежде всего мелькнула в углу дивана огненная точка его папиросы. Эта точка поднялась, и перед ней белым призраком предстала его фигура -- все еще в рабочем балахоне.
-- Уника! -- удивленный произнес он и двинулся к ней. Папироса, как светляк, мелькнула в воздухе и упала на пол. Она, прижавшись к двери, стояла, придавленная жестоким, неумолимым упорством своего чувства.
-- Уника, -- взволнованным шепотом произнес он.
Она с тем же упорством в голосе, какое было у нее в крови, сказала:
-- Я буду вам позировать.