-- Этот тон, это mezzo voce!
Николай побежал искать его по залам и нашел внизу с Антоном Антоновичем. Цветаев спрашивал у него -- где Кич?
Тот, недоумевая, пожимал плечами и говорил, что получена картина, но самого художника нет.
-- Чудак! Чудак! Он боится. Это хорошо. Это очень хорошо.
В передней появились первые фигуры посетителей. Цветаев тревожно нахмурился и, взяв под руку Николая, потянул его наверх.
Начиналось самое беспокойное и тяжелое: общение с публикой.
Сейчас эти картины утратят в глазах художников свою целомудренную чистоту. Их будут критиковать, расценивать, захватают бесцеремонными взглядами, через них будут пролезать в душу художника, редко, редко щадя и постигая ту возвышенную тайну, которая венчает природу с его душой. И прежде чем природа перевоплотится, одухотворится и явится ясным откровением для тех, кто сам не мог ее постигнуть, он пройдет через мучительный лабиринт колебаний, сомнений ясновидения, которое брезжит маленькой искрой в этой тайне, окутывающей природу.
Большинство пройдет мимо этих картин равнодушное, холодное, занятое своими делами, придавленное буднями. И в своем поверхностном суждении не только не выскажет внимания и любви, но даже и уважения к душе художника.
Первым явился художественный рецензент местной газеты Ступин, -- он был и театральный рецензент, -- длинный господин в черном сюртуке с шелковыми лацканами, с несколько потертым насмешливым лицом и не то небрежными, не то развинченными движениями.
Он вошел, слегка припадая на обе ноги и по дороге вооружая пенсне постоянно беспокойно бегающие глаза, которые он старался сдержать принужденной холодностью.