Ему по-видимому было очень некогда. С деловым видом, раскрыв каталог, прежде чем оглянуть залу, он стал выискивать выдающиеся имена и подчеркивать карандашом номера. Но отведя глаза от каталога, увидел группу художников и направился к ним.
-- Поздравляю! Поздравляю! -- снисходительно говорил он еще на ходу, простирая к ним из-под белого обшлага красную костлявую руку.
Он считал себя в праве покровительственно относиться к художникам, так как уже дал о выставке две поощрительные статейки.
-- Флаг поднят, ярмарка открыта, -- вихляя жилистой кистью руки в воздухе, провозгласил он. -- Ну, хвалитесь, хвалитесь.
Художники смущенно заулыбались, отвечая на его рукопожатие. Внутренне они презирали его невежество, но все же равнодушно относиться к тому, что он о них напишет, они не могли.
Вежливость обязывала показать ему выставку, а главное -- хотелось представить работы в настоящем свете. Но каждый боялся показаться заискивающим, выскочкой, и они неловко мялись на месте. Глаза всех обратились на Перовского. Соловков подтолкнул его; тот понял и предложил рецензенту осмотреть выставку.
В это время на лестнице послышался мягкий громкий голос, и все узнали голос Махалова, местного богача-мецената.
В дверях залы появился высокий, плечистый, красивый старик, седой, но с розовым лицом и смеющимися глазами. Рядом с ним в мягких замшевых сапогах, с трудом передвигая больные ноги, шел художник Молотов, бывший профессор академии, покинувший ее из ненависти к рутине. Но все попытки его самого выбиться из этой рутины, найти что-нибудь новое, не удовлетворили его. Он сам давно бросил кисти, но всегда с жадностью следил за всеми молодыми порывами живописи.
Художники боялись его резкого, прямого суда, но не могли не уважать его.
От его орлиных глаз, глубоко запавших под сухим пергаментным лбом с неизменной прядью на нем седых волос, не укрывалась ни малейшая фальшь.