Лосьев также присел на скамеечку и закурил папиросу.
Из порта доносилось посвистывание паровоза, глухое громыхание биндюгов и резкий металлический звон лебедок. Вместе с гулом портовой жизни эти звуки составляли деятельный и дружный хор труда.
В одном месте мачты судов рябили в воздухе, длинные, тонкие, как пики. Чернели трубы пароходов русских и иностранных, и море, как небо, было такое же притаившееся, ласковое, и пароход, огромный, огибавший мол с длинным черным султаном дыма, далеко тянувшимся в воздухе от его трубы, оставлял на воде легкий, разбегающийся след.
У Лосьева защемило сердце.
"Уехать бы куда-нибудь! -- подумал он. -- В пустыню, где нет людей, где реют миражи, и в бесконечной дали на горизонте, кажутся скованными золотистые грани неба и песка".
Он услышал сзади себя торопливые шаги и прежде чем успел обернуться, раздалась сухая отрывистая речь Лозинского:
-- Ну да, это всегда так бывает. Достаточно мне о ком-нибудь настойчиво думать и я встречаю его.
-- Послушайте, -- сурово обратился Лозинский к Лосьеву, слегка опешившему от неожиданного появления, -- работа ваша интересна, талантлива! Это вам говорит Лозинский. Ну да, этот чудак, этот безумец Лозинский! -- Он зло рассмеялся. -- Они меня так зовут. Ну и пускай! Да, интересна. Но эхо не то, а вы можете делать то, что надо, -- без связи говорил он, глядя куда-то вбок мимо Лосьева и только изредка бросая на него острые, пронзительные взгляды.
-- Лозинский не станет говорить комплиментов. Он скажет правду, настоящую правду: не им... не им!.. -- высоким голосом протянул он, пренебрежительно помахивая в чью-то сторону растопыренными пальцами.
-- Им этой правды не надо. Она им не поможет.