-- Да, Лозинский не станет кривить душой. Я ни в ком не нуждаюсь. Если я подошел и сказал, так это... ну... ну, это -- талант!.. Мучит! А как же иначе!
Кельнер подал ему новую кружку, он отхлебнул на этот раз половину и продолжал с еще большим нервным напряжением и бессвязностью:
-- А разве, как они... так... быть довольным! -- Он злорадно рассмеялся. -- Ну да, им нужны деньги. Они хотят иметь хорошую квартиру, жену, семью и еще там... ха-ха-ха.
Он вдруг съежился, уходя головой в плечи, принял жалкий вид и опять высоким раздраженно-насмешливым тоном протянул:
-- Лозинскому ничего не надо. Он будет жить, как нищий. Бегать по урокам, но он не станет продавать себя. Нет, не станет! -- торжествуя, докончил он и опорожнил кружку.
Лосьев допил свое пиво и потребовал себе еще.
-- Мучит! Как же не мучить? Разве искусство забава! -- строго и гордо спросил он, и глаза его сверкнули. -- Искусство -- религия. Искусство -- исповедь. А Лозинский не торгует Богом!
Он заражал Лосьева своей нервностью и подавлял той фанатической суровостью, которая сказывалась в его бессвязных речах и делала слова жгучими, как искры, казалось, вылетавшие прямо из сердца.
Несмотря на то, что Лосьев был недоволен художниками, чересчур резкие порицания Лозинского заставили его выступить на защиту их. В ту же минуту он чувствовал, что не может говорить, как говорил всегда, что Лозинский так подчинил его, что и его речь будет похожей на речь того.
-- Так... так... -- ответил он. -- Это -- ваша правда, именно ваша, но это несправедливо. Они ищут. Они не торгаши, но ведь они люди.