Лосьев вышел в другую комнату.
Софья Петровна из шерстяного платья стала переодеваться в светлое ситцевое, и по мере того, как она облачалась во все чистое, Уника все больше и больше испытывала физическое успокоение.
Между тем Софья Петровна расспрашивала, давно ли начались боли, частые ли они и насколько сильны?
Уника отвечала, как на экзамене, стараясь быть точной и не пропустить малейшей подробности, боясь, что какая-нибудь пропущенная мелочь может стать роковой. Она даже несколько опешила, когда Софья Петровна, уже совершенно одетая во все светлое и казавшаяся еще полнее и внушительнее, прервала ее:
-- Ну, ну, все обстоит великолепно. С таким сложением можно тройню родить.
Она, забрав свой саквояж, пошла в спальню.
Лосьев стоял у окна и глядел в него. От окна веяло холодом; этот холод проникал внутрь его, и ему казалось, что он весь окружен зябкой темнотой.
Никогда еще он не стоял так, как в эту минуту, над бездонной пустотой неизвестности. Что будет через час... два?.. Что он должен делать? На что он должен решиться? Но из его сознания не проскользнуло ни одной искорки в темноту. Он старался определить хоть что-нибудь в этом близком будущем, но не мог пониманием проникнуть и охватить его. Со всех сторон, как за этим окном, была темная ночь.
При входе Софьи Петровны он обернулся и молчаливо следил, как она спокойно, авторитетно давала горничной распоряжения: требовала бутылки, тарелки, полотенца. Все поданное, и без того чистое, она снова перемывала отварной водой, дезинфицировала, в тарелки и блюдечки наливала спирт и зажигала его. Спирт синим, таинственным, тревожным огоньком колыхался в нескольких сосудах сразу.
Уника медленно ходила взад и вперед по комнате и каждый раз, как у нее начинались боли, она останавливалась, выжидала конца и продолжала ходить.