Каждая новая боль давала глубокие внутренние толчки ее сознанию.
Взошедшее солнце встретит уже новую жизнь, и эту жизнь даст она. Это будет кусочек ее самое: он будет жить на этой земле. У него будут также свои желания, надежды, свои страдания и сомнения, как те, которые пережила уже она. У нее подступали слезы к глазам, приходили-уходили. Она взглядывала на того, кто дал начало этой новой жизни, и, хотя не верила в свое светлое будущее с ним, у нее не было против него никакого дурного чувства, ее не покидало радостное и торжественно-умилительное ожидание.
Софья Петровна, слегка прикусив нижнюю губу, тщательно стригла ногти и в то же время наблюдала промежутки между схватками, кося глаза на свои маленькие черные часики, приколотые стальным бантиком на высокой груди, и, многозначительно кивнув головой своим собственным мыслям, продолжала работу.
Заметив более длительную бледность на лице Уники и легкий стон, вырвавшийся у нее, Лосьев взглянул на акушерку, тоже наблюдавшую за Уникой.
-- Не лучше ли ей лечь?
-- Что ж, можно и лечь. Хотите, деточка?
Уника взглянула на нее большими глазами, как бы из другого мира; ей стало жутко лечь на это холодное ложе, и она не сразу ответила:
-- Нет, я еще подожду.
Она стала опять медленно ходить взад и вперед, заложив руки за спину и грузно переваливаясь.
Лосьев следил за ее переваливающейся вялой походкой, за равномерными, спокойными движениями Софьи Петровны, руки которой блестели наготой до локтя, где рукава белого фартука были перехвачены широкими коричневыми резинками, за таинственными колыханиями спиртового пламени и думал: "Точно колдовство", наконец, утомленный непривычными впечатлениями, зевнул.