-- Хочешь вина? -- обратился к нему Николай. -- Я, брат, тут такой крюшон сочинил, что хоть привилегию бери.
-- Ах да, вино! Это хорошо.
Лосьев взял протянутый ему стакан и, не отрываясь, выпил. Вино разлилось по жилам и сразу освободило его от того стеснения, которое мешало сердцу биться спокойно.
-- А почему Ветвицкого нет? -- прямо обратился он к Николаю.
-- Ветвицкий редко бывает по субботам. Тебе нужно его видеть? -- спросил его Николай, в упор остановив на нем лукавые глаза.
-- Нет, ничего особенного, но я собираюсь уезжать и хотел сразу со всеми попрощаться.
-- Как, ты уезжаешь! -- неестественно громко воскликнул Николай, очевидно, желая этим привлечь внимание товарищей.
-- Слышите, господа, Лосьев уезжает.
Те отозвались со всех сторон обычными восклицаниями, но не слышалось ни настоящего сожаления об уезжающем товарище, ни даже понятного внимания к нему. Это обидно задело Лосьева, хотя он объяснял их сдержанность не совсем справедливо. Он думал: и это художники. Они стремятся к свободе творчества и боятся свободы любви. Желать войти в храм и в то же время косо смотреть на тех, кто отворяет его двери.
Только один Симонов с искренним сожалением бросился к нему и схватил его за руку, как бы собираясь удержать, да Николай, покрасневший за свою невольную неловкость перед Лосьевым, обиженный за него, поспешил сказать с редкой для него искренностью и задушевностью: