Николай присел к Лосьеву. Тот не мог не смеяться глядя на серьезного длинного барона.
Сняв сюртук, барон изображал атлета, поднимая над головой Кича, который иногда взвизгивал, барахтался, но покорно отдавался во власть его силы. Николай слегка опьянел, и ему хотелось выразить Лосьеву чувства, которые в нем так же скоро возникали, как и пропадали. Он сразу заговорил о сестре.
Лишь только Николай помянул имя Ирины, Лосьев перестал смеяться и насторожился.
-- Я не узнаю Ирины, -- хмурясь и понизив голос, говорил Николай. -- И, черт возьми, я же брат ее, мне ее жалко.
-- В атаку! -- кричал Симонов, вскочив верхом на стул и прыгая на нем по комнате.
-- В атаку!
Барон бросился к роялю и заиграл какой-то дикий импровизированный марш, под звуки которого художники устроили целую скачку верхом на стульях. Поднялся невообразимый грохот и шум.
Николай глотнул вина и, покрасневший и возбужденный, продолжал:
-- И это добром не кончится. Я не воображал, что в ней... что она... ну, словом, что она не похожа на всех барышень, которые вот так выходят замуж... Ты помнишь, я говорил тебе еще тогда. В большинстве случаев они сживаются. Ведь счастье -- это такой редкий номер. А тут... он ей нравился, она выходила за него замуж без принуждений.
Он говорил бессвязно, раздражаясь все больше и больше, и Лосьев ловил каждое его слово с жадностью и вспыхивающими искрами надежд.