-- Она, понимаешь ли, мечется, как птица, обманувшаяся в гнезде. Она его свила в дупле гнилого дерева и видит это, и чувствует это. Да, кстати, поразительная вещь. Как все это странно и даже страшно: в крепкой дубовой мебели, которой Ветвицкий заново меблировал свою столовую, завелись червячки. Черт их возьми там, я не знаю, как они называются, да это все равно... Ну, маленькие червячки. И, представь себе, это здоровое, железное дерево они источили сквозными ранками.
Николай остановил на нем покрытые влагой опьянения, неподвижные, испуганные глаза.
Лосьев обхватил руками одно колено, впился в него глазами.
-- Как это тебе покажется... А! Червячки. Тут что-то фатальное.
-- Ну, что там фатального в червячках.
-- Нет, не говори. А Сарт! Ты помнишь Сарта, эту великолепную борзую?
Лосьев кивнул головой.
-- С чего бы кажется. Чахнул, чахнул и погиб.
-- Ура! -- кричали художники хором, и стены, и потолок дрожали от грохота стульев и музыки.
-- О, черт их побери, -- морщась на эту дикую какофонию, воскликнул Николай, снова выпивая вино и стараясь ухватить нить своей речи. -- О чем, бишь, я?