-- Слушайте... Что это такое? -- вступив в парк, обратился к товарищам Бугаев.
Разговоры сразу умолкли.
Издали, из глубины этой тишины, пойманной цепкими черными ветвями деревьев, доносился молодой, волнующий женский смех, от которого становилось почти жутко.
-- Эка разбирает. Точно щекочут ее! -- в странном раздражении проворчал Бугаев.
-- Не лю-у-бишь?.. -- насмешливо протянул Симонов и невольно попал в самое больное место товарища. Сколько раз тому приходилось слышать смех в ответ на свои признания, смех без тени злорадства, но удивленный, веселый смех, самый страшный, самый унизительный для уязвленного любовью сердца.
Здесь был не тот смех. В этом смехе звенело что-то страстное, дразнящее и раздраженное, побежденное и побеждающее.
Смех на минуту замолк, потом вдруг вспыхнул, задрожал и заметался, как болотный огонек.
Все, как один, внимательно и напряженно глядели туда, откуда он доносился, и каждый представлял красоту, молодость, счастье.
-- Точно русалка смеется! -- тихо сказал Полунин.
-- Да, да. Точно русалка, -- повторил за ним скульптор. -- Как это хорошо. Заметьте... Так никогда не смеется ни мужчина, ни ребенок. Это смех особенного существа, смех птицы, смех молодой природы, заключенной в сильное, чувственное женское тело.