Лосьев продолжал своим глубоким, волнующим голосом:
-- Разве не так же смеются звезды, смеется эта сквозная переливающаяся синева неба? Их тоже точно щекочет чье-то страстное дыхание, прикосновение... О-о! -- крикнул он, хватая руку поэта и инстинктивно сжимая ее. -- Все это удивительно! Удивительно! Здесь... в земле... -- Он сильно стукнул ногой в землю. -- Здесь теперь идет такая жизнь, зреет такая сила и страсть, о которой давно забыли люди! Земля в такие ночи зовет нас, зовет к такой же жизни, какою живет сама. Но люди уже плохо слышат ее, и в этом их проклятие! Они лишены величайших радостей земли, радостей животного! Они скоро совсем разучатся любить. С них довольно гримас любви. Разучатся и разучат женщин. Ложь, ложь жизни, культуры, как спрут, высасывает даже из женщин соки, общие с природой.
Он говорил страстно, отрывисто, точно ковал речь, и слова сыпались как искры.
Бугаев слушал его и с завистью думал: "Это животное, должно быть, здорово нравится женщинам".
Поэт сказал:
-- Вы как будто отделяете женщин от людей?
-- Да. Женщина совсем особенное существо. Она должна рожать, как рожает земля.
-- Что же из того?
-- Это все объясняет. В ней больше природы. Вся поэзия жизни погибнет, когда погибнет это.
-- Вы язычник.