-- Да ты влюблен в нее?
-- Немножко.
Голоса и легкий перезвон настраиваемой мандолины и гитары доносились к ним, смягчаемые тканью портьер. Когда Лосьев и Николай вошли в мастерскую, Кич и Апостоли уже разливали чай, барон и Уника сидели на диване, задрапированные в какие-то цветные ткани, придававшие им цыганский вид, и уговаривались, что им играть, а Бугаев восторженными глазами смотрел на Унику и, улыбаясь всем своим рябым, некрасивым лицом, как от счастья, просил ее, не смея назвать так, как называли все:
-- Анна Павловна, "Испанское болеро"! Чудесно у вас это выходит, просто необыкновенно. Ей-Богу! -- говорил он с сильным ударением на о.
Она вопросительно взглянула на входивших, по-видимому ожидая эффекта от своего импровизированного костюма. Лосев присоединил свой голос:
-- Да, да, пожалуйста, Уника... если вы позволите мне вас называть, как они. Это так к вам идет.
-- Называйте.
Бугаев покраснел от ревности и зависти к тому, что всем им давало право на эту смелость.
Уника дала знак барону, струны одновременно вздрогнули и слились в один аккорд. Бравурное грациозное болеро, с красивыми вариациями, с страстно игривыми, блещущими звуками, лилось и звенело, опьяняя кровь, заставляя невольно делать движения в такт музыке. Сильным взрывом струнных звуков окончив это болеро, с неподвижно открытыми глазами и побледневшим лицом, она немножко театрально уронила на колени гитару.
-- Уника никогда еще так не играла! -- в один голос отозвались Кич и Апостоли.