Конечно, упоминание о старости было не более, как кокетство со стороны Макса-Ли. Ему нельзя было дать и тридцать лет. Другой на его месте, правда, мог бы и в эти годы потускнеть и поблекнуть. Но Макс-Ли знал цену жизни и очень берег себя.
Охлаждение к тем особам было налицо. Макс-Ли, не боясь унизить свою репутацию в глазах случайных свидетелей, шел рядом с простенькой девушкой, нисколько не похожей ни на даму из общества, ни, еще менее, на артистическую звезду.
Правда, место было довольно диковатое: в парке в это время прогуливались только влюбленные, которым решительно нет никакого дела до посторонних, если те не мешают им, да босяки, ищущие приюта среди деревьев и милостыни от размягченных любовью сердец.
Маркс-Ли глядел на милое лицо девушки, такое ясное и доверчивое, как будто она несла в себе душу этого дня, и с рассеянной улыбкой слушал ее простую, неуверенную речь:
-- Боже, как хорошо! И как я люблю это время. А вы?
-- О, да, я тоже.
-- Потом, когда все деревья распустятся, тогда уж не так хорошо. Правда ведь?
-- Да, тогда уж совсем не то.
-- Я рада, что у нас один вкус... то есть, в этом отношении... к природе. Мне просто целовать хочется эти деревья, почки, даже самую землю... От нее так вкусно пахнет!.. Знаете, мне кажется, что так же пахнет от маленьких чистеньких деток, чем-то теплым и нежным... А эта трава... какая она пушистая, свежая! Так бы поцеловала.
Он обернулся к ней и прямо посмотрел в ее растроганное лицо и серые влажные глаза.