Мичман также прочел это слово, и, хохоча, повторял его.
Ревизор смеялся так заразительно, блестя ровными, пожелтелыми, как слоновая кость, зубами, что те, кого не рассмешил этот пустяк, улыбались его простодушной, красивой улыбке.
Лаговский не смеялся. Он с раздражением думал: как могут они хохотать после всего, что случилось и что ждет их впереди! Последнее не так его пугало и расстраивало, как трагическая смерть товарища. Она стояла за его плечами, не имеющая ни цвета, ни образа, а только один взгляд глубокий и холодный, как пропасть, в которой не видно дна.
Он, как и все, пил вино, но на этот раз оно не покрывало его мыслей и чувств. Они вырывались на поверхность и качались на легкой зыби опьянения и сталкивались между собой болезненно и тяжко.
IV.
К удивлению офицеров, граничившему с разочарованием, вместо кары, выговоров, или по крайней мере, скрытого неудовольствия, они встретили самый гостеприимный прием. Постарались даже о том, чтобы сгладить тень официальности при их допросе.
Правда, это не было их непосредственное начальство, но все же, казалось бы, нельзя было их не осуждать.
Был не допрос, а скорее товарищеская беседа за чашкой чая, и Лаговский ясно видел, как начальство осторожно давало понять, что оно вполне разделяет их взгляд, на то, как они поступили. Ему даже показалось, что эти охранители и защитники города несколько заискивали перед растерянными офицерами, и уж, во всяком случае, сами были растеряны не меньше их.
Даже сообщение о смерти Горькова проскользнуло еле заметно, и только командующий войсками, генерал с такими крупными чертами, что им как будто было мало места на его мясистом пухлом лице, опустил, нахмурясь, свою бугроватую, лоснившуюся лысину, потом откинул ее назад вместе с корпусом, на который она была, посажена совсем без шеи, и, точно встряхивая пыль с своих орденов, что означало крестное знамение, коротко вздохнул и пробормотал:
-- Вечная память.