И дальше не сказал ни слова.
Но никто из них даже не заикнулся вопросом, отчего офицеры не перевезли своего товарища на берег, чтобы похоронить его здесь с должными почестями, и это обстоятельство еще более подтвердило впечатление Лаговского...
Ему было досадно и стыдно самого себя, и в то время, как другие офицеры облегченно вздохнули и приободрились после этого визита, он чувствовал себя подавленным, и прежде, чем отправиться к своим родственникам, долго бродил по городу один, боясь, как бы кто-нибудь не узнал, что он оттуда, с того корабля, который все еще продолжал красоваться в стороне от других судов порта, возбуждая в душе его глубокую тоску, похожую на скорбь по навсегда оставленной родине.
День был знойный и неподвижный. Солнечные лучи впивались в камни мостовых и зданий и нагревали их до того, что они обдавали проходящих своим теплом, как испарениями каменных тел. Асфальт на солнечной стороне становился мягким, по нем неприятно было ступать, и сердце сжималось от его терпкого запаха.
Было не до того, чтобы поливать улицы, и пыль висела в воздухе, покрывая здания и лица, которые казались от нее скучными и постаревшими. То же и с домами: пыль осыпалась с их стен, как истлевшая кожа, как шелуха их старости.
По случаю воскресенья магазины были закрыты; двери и окна лавок, не имеющих железных штор, наскоро были заколочены досками, и это придавало улицам зловещий вид.
Как только появился в порту корабль с бунтовщикам, в кварталах, где было много евреев, мертвой зыбью задрожала тревога. Оборванные темные фигуры, обыкновенно, как крысы в норах, скрывающиеся где-то в трущобах города, шныряли то здесь, то там, собираясь группами на перекрестках, перешептывались с полицейскими и рассыпались сразу во все концы, как комья грязи, брошенные чьей-то преступной рукой. Падая на дрожь этой зыби, они еще более увеличивали и мутили ее.
Отряды казаков и пехоты темными пятнами выступали на улицах, точно тени грозовых облаков, несущих с собою скользкий холод беспокойного ожидания.
Но в то время, как окраины притаились и омертвели, на главных улицах кишел народ, и в бестолковом, праздном движении его сказывалось смятение волн, стройное течение которых было нарушено внезапно открывшимся под ними подводным вулканом.
Среди, как бы закрывших в страхе глаза своими щитами, лавчонок и магазинов, внимание Лаговского особенно возбуждали красные фонари за печальными стеклами аптек: они светились подобно воспаленным кровавым зрачкам и точно вбирали в себя разлитой в воздухе дрожащий трепет предчувствия.