Иногда в просветах улиц, каменными каналами падавших вниз, открывалось море, рябившее мачтами и закоптелыми трубами пароходов; стеклянистая поверхность его блестела и тянула к себе, и целые толпы сливались вниз и поднимались обратно, точно огромный невидимый насос одних втягивал туда, других выталкивал.
Лаговского также туда тянуло, но он не пошел. Любопытные и вопросительные взгляды иногда останавливались на нем. Он подозрительно думал: узнают, -- и недовольно отворачивал лицо и даже ускорял шаги.
Решил пойти к своим только вечером. Но замкнуться до вечера в стенах гостиницы он не мог: одиночество задушило бы его, и хотя здесь все также были ему чужие, и настроение его не растворялось в этом общем возбуждении, -- все же рассеивались глаза и отвлекали тем остроту мыслей и ощущений от больного места.
Он не пошел туда. Но это упорство не избавило его воображение от всего того, что творилось там, куда с такой жадностью стремились эти люди. Что-то похожее на зависть начинало проникать в него. Без сомнения, это была отрава, такая же незаметная и въедчивая, как пыль, которая носится в воздухе.
Ему вспоминались слова лакея и обрывки фраз и разговоров, случайно коснувшихся его на улице. Там, в порту, над мертвым матросом, звучали страстные речи и колыхались громадные дружные толпы, поднятые одним необычайным порывом, близким к ощущению полета во сне, когда вместе с чувством жуткости так сладостно замирает сердце.
Силу этого порыва внушил им железный гигант, выбросивший красный флаг, этот клочок утренней зари, обещанной родине смелыми мечтателями.
Лаговскому пришла в голову дикая мысль: что, если бы он остался с бунтовщиками и принял командование броненосцем!? Но эта мысль ошеломила его самого. Он даже оглянулся вокруг. Как будто кто-нибудь мог подсмотреть, увидеть ее у него на лице, в глазах.
Как могла подобная низость зародиться у него, лейтенанта, давшего присягу верности? Опять самоубийство Горькова! Стало стыдно думать о присяге. Но, может быть, Горьков потому и застрелился, что готов был изменить ей? Не даром он так близко стоял к матросам.
Лаговский точно наткнулся на что-то острое, и мысль его в ужасе отскочила от этого подозрения: оно походило на клевету завистника, даже предателя. И кому же завидовать, -- трупу!
Закатилось солнце. Наступал вечер. Запад всасывал в себя последние реяния света, как серебристую кровь воздуха, которая оживляла все вокруг. Здания подернулись сизоватой сеткой и в полумраке казались похожими на громадные каменные гробницы.