Из порта донесся рев парохода, жалобный и протяжный, точно чья-то душа вопила о своем одиночестве.
Трусливые коммерческие пароходы спешили уйти.
Лаговскому стало жутко. Он должен был делать усилия, чтобы не оглядываться то и дело назад, и пошел к своим.
V.
Шурин Лаговского был картежник. Никакие силы не могли удержать его дома, когда была возможность игры.
Лаговский пошел вместе с ним в клуб. По дороге он пытался возобновить разговор о том, что его так мучило, так как у себя дома тот, видимо, обходил, как само событие на корабле, так и то, что волновало офицера. Лаговский приписывал это его деликатности; к тому же он, вероятно, избегал тревожить сестру.
А между тем хотелось говорить с человеком, стоящим вне этого события; чуть ли не исповедоваться, чтобы поняли, осветили все темное, успокоили...
Но спутник и тут слушал его безучастно и отвечал вскользь, на своеобразном языке игрока, которым настолько завладели карты, что погасили интерес ко всему, что было вне этого:
-- Ну, что ж, они поставили ва-банк. Игра еще не кончена.
-- Да, но зачем же было ему стреляться? -- с тоской пытался Лаговский втравить шурина в разговор.