За ним, стараясь быть незамеченными, ежась и покашливая, потянулось еще несколько человек.
Завойко повторил свое предложение.
Никто не поднял руки, но еще несколько человек украдкой шмыгнули за ушедшими.
Это заметили, и тем сильнее было подтверждение общего согласия.
-- Отпустить! Не надо крови.
Тогда решено было позвать офицеров наверх и объявить им волю команды.
Каюты, где находились пленники, были открыты, и они выходили оттуда бледные, растерянные, молчаливые, с глазами то угрюмо потупленными, то вопросительно бегавшими по лицам матросов с жадным любопытством об ожидавшей их участи.
Некоторые из матросов, несмотря на данное им приказание, не могли воздержаться, чтобы не сообщить им постановление команды. Одни делали это из великодушия, с почти детской радостью, другие -- из чувства рабского подчинения и угодливости.
Как бы то ни было, когда они явились перед командой, большинство их было спокойно и у всех на лицах сквозило одно: скорее бы все это кончилось. К этому чувству у иных примешивалось еще опасение, что их станут обыскивать и отберут деньги и драгоценности, которые наиболее опасливые поспешили запрятать в карманы, за подкладку своего платья и даже в обувь.
Они стояли скученной толпой, с потупленными взглядами, избегая глядеть не только на матросов, но и друг на друга. Только один из них, еще совсем молодой, лейтенант Горьков, вовсе не считавшийся лихим офицером, стоял в стороне, скрестив на груди руки, и близорукими прищуренными глазами глядел то на матросов, то на товарищей. Его лицо, и без того всегда бледное, приняло мертвенный, землистый оттенок; тонкие губы большого рта были плотно сжаты, как будто он силился удержать трепетавшие в них нервные судороги.