Большинство матросов глядело на офицеров добродушно, иные даже с сожалением, и только в глазах некоторых светилось презрение, злоба и ненависть. Говорить с ними должен был Завойко, но он чего-то медлил и, склонив голову, стоял, как будто охваченный колебаниями и сомнением.
Горьков вытянул тонкую шею и вцепился в него глазами.
Боцман, не поднимая головы, исподлобья обвел офицеров тяжелым взглядом, провел по сухим губам языком и начал говорить:
-- Вот что. МЫ постановили -- отпустить вас всех на волю. Сейчас на катере вас свезут на берег, а там вы можете идти куда угодно.
Головы некоторых офицеров поднялись и глаза, в которых до этого все еще светилось недоверие и даже боязнь, смелее взглянули на боцмана и матросов.
Боцман пристально встретил эти взгляды, и в его резко очерченных губах скользнуло подавленное презрение.
Настала тяжелая тишина. Слышно было, как дышат сотни здоровых грудей и наивно лепечет у железных бортов вода.
Офицеры еще чего-то ждали. Тогда один из них, ревизор, красавец, и тут не покинувший своей дорогой сигары, фатовато растягивая слова, обратился к боцману:
-- Могу я сказать два слова?
Горьков, по-видимому, порывавшийся тоже перед этим что-то сказать, быстро обратил на него лицо и глаза, вспыхнувшие надеждой.