-- Говорите, -- подумав, отрезал боцман.
Ревизор отставил руку с сигарой, от которой синей струйкой отделялся дымок: на его указательном пальце сверкнул бриллиант, оправленный в чугун, и его слова вышли из красивых губ вместе с кольцами дыма:
-- Я собственно хотел задать вопрос: позволите ли вы нам захватить с собой наши вещи?
Горьков ахнул и в изумлении открыл свой некрасивый рот, как будто не верил собственным ушам; руки его разомкнулись на груди и забегали по лацканам мундира, ища пенсне. Наконец, он рванул его и, криво вздернув на тонкий заостренный нос, в упор уставился на товарища.
Тот, как ни в чем ни бывало, продолжал курить, сигару и, вместе с приятным запахом дыма, от его холеной фигуры шел ласковый аромат одеколона.
Горьков перевел глаза на других офицеров, как будто еще ждал чего-то от них, но и они стояли молчаливые, несколько смущенные, но, по-видимому, спокойные, может быть, казавшиеся такими, благодаря своим белым кителям и тужуркам, тщательно застегнутым на все пуговицы.
Его как-то передернуто от всей этой картины и он, весь сжавшись, попятился от них, исподлобья взглядывая на матросов.
Те тоже молчали, но от этого множества крепких и грубых голов, от всей этой серой массы, пахнущей машинным маслом, потом и всеми запахами корабля, как будто они составляли его живые части, шло какое-то подавляющее унизительное презрение. Оно было во взглядах, прямо и дерзко смотревших на начальство, в кривых улыбках, даже в их молчаливых подталкиваниях друг друга.
Офицер явно нетерпеливо ждал ответа на свои вопрос, и это еще противнее было Горькову.
Боцман оглянул товарищей и ответил ревизору: