-- Да, вы можете взять все ваши вещи. Нам их не надо. Мы арестуем только кассу, которая принадлежит кораблю, значит, нам. Мы не хищники и вашего нам не надо. Не так ли, товарищи?
-- Так. Так. Не надо! -- единодушно закричали сотни голосов.
Это великодушие еще мучительнее хлынуло на Горькова. Он весь задергался. Все объяснения были кончены; уже боцман отдает распоряжение спустить трап, и катер, разводя пары, пыхтит у борта корабля, как бы торопя садиться в него; сейчас они с жадностью захватят свои вещи и отправятся на берег. Их, офицеров, присягавших в верности долгу, вышвырнут с вверенного им корабля, как падаль.
Он лихорадочно загоревшимися глазами обвел сверкающие пуговицами кителя, колыхавшиеся на палубе, ища среди них одну фигуру. Но тот, кого он искал, уж сам подходил к нему с возбужденным и взволнованным лицом. Да, он в нем не ошибся: Лаговский не изменит себе.
Горьков шагнул навстречу ему, но первые слова, которые тот ему прошептал, поразили лейтенанта.
-- Счастливо отделались.
Может быть, он его не так понял. Лаговский благородный, честный! У него есть гордость. Горьков во все глаза посмотрел на приятеля. Тот поспешил добавить:
-- Я боялся, что нас станут обыскивать.
Да, да. Так и есть: не так понял. И Горьков также боялся этого. Они могли отобрать у него револьвер, который ему удалось утаить, благодаря своему преданному вестовому. Но эта надежда тут же рухнула: Лаговский обратился к товарищу, торопя его.
-- Я не советую вам брать вещей. Как-то неловко знаете.