Старик ворчал что-то, размышляя вслух; но Андрей не обращал внимания на его ворчание. У него не выходила из головы мысль об умершем товарище. Не мысль о смерти его волновала: постоянное пребывание среди стихии, несущей опасность в каждой своей волне, давно примирила его с думами о смерти. Страшнее смерти была жизнь...
Кто он был, этот несчастный товарищ, Бог весть, откуда пришедший к ним? Такой молодой, всегда молчаливый и грустный! Верно, не мало уж успел хлебнуть горя.
-- Надо, перво-наперво, в карантин заявить, -- соображал вслух старик, -- чтобы квитанцию выдали. Так и так, мол, мы ни при чем. А потом рыбу продать, пожрать, да выпить.
Андрею хотелось есть нестерпимо, и он готов был осуждать себя за то, что в такую минуту, вблизи этого умершего симпатичного для него товарища, думает о еде.
Люди -- как волны: пока бегут вместе, сливаются, шумят, хлопочут о чем-то; выбросилась волна на берег разлилась по песку среди камней пеной, а другие волны отхлынули и понеслись прочь.
Привезут его на землю, свалят в могилу и нет человека.
-- Как его хоронить-то будут? -- продолжал вслух высказывать свои практические соображения Лампада. -- Погляди-ко-сь, Андрей, есть ли у него крест.
Андрей аккуратно сложил весла и склонился над трупом. Он расстегнул прилипший к молодой и белой шее ворот рубахи. Прежде всего увидел шнурок и сказал:
-- Есть крест.
Потянув шнурок, вытащил вместо креста серый, мокрый мешочек. "Ладанка" -- мелькнула у него догадка.