-- Ну, скорее ты там! Не время нежничать.
Товарищ за плечи подтянул тело вперед, так что голова выступила из воды и, сложив его весла у бортов, взялся за свои.
Они продолжали работать веслами, то и дело взглядывая на товарища, и иногда им казалось, что он движется, даже покачивает головой.
Но все это было только от волн. Волны по-прежнему кидали лодку из стороны в сторону, бросали вверх и вниз, и тело, продолжая сохранять свое прежнее уродливое положение, перекатывалось на дне, и порою казалось, что он поднимется и сейчас сядет на свое место и возьмется за весла.
Но безжизненно мотавшаяся голова с широким затылком, покрытым густыми, волнистыми белокурыми волосами, своим движением из стороны в сторону с страшным безмолвием отказывала их надеждам.
Может быть, его еще можно было вернуть к жизни, но ни одному из них теперь нельзя было бросить весел. Где уж тут возиться с беднягой -- да и к чему? Разве не та же участь ждет их?
Настала ночь -- в море.
Она сначала кружилась на горизонте, гася мутные искорки света, точно съедая их и сливая темноту неба с темнотой моря, так что скоро небо и море составляли одно. Круг ночи становился все меньше и меньше. Она подкрадывалась к одинокой лодке, как будто ей особенно важно было захватить в темный непроницаемый плен выбивавшихся из сил рыбаков, и, наконец, почти вплотную замкнула удушливую сеть мрака.
Тогда с диким торжествующим хохотом она разметалась на волнах и закачалась на них, как пьяная, прерывая свой истерический смех голодными воплями и стонами.
Она бросилась на лодку, готовая вместе с волнами проглотить ее, но та все не сдавалась: скрипя и охая, она поднималась на крутой гребень волны, устало ложилась на бок, как бы отчаявшись подняться, но потом с усилием поднималась снова, вся облитая слюною пены, и, казалось, волны рвали не морскую воду, не стихию, а живое тело, корчившееся в судорогах неудержимой злобы и мести.