-- Я, значит, задремала? Ах, Гриша, какой я сон видела! Как будто ты, и Еня, и Вася уж большие... И как будто мы в деревне, и у нас своя корова... Ну, а уж дальше пошло что-то несообразное и такое чудное...
Она не досказала, в чем было это чудное, махнула рукой и засмеялась про себя.
Лихорадка по-прежнему трясла ее... Хотелось согреться, и церковь, помимо всего, тянула к себе теплом и уютом.
III.
Несмотря на бесприютность минувшей ночи, холодность и безучастие людей и одиночество, эта ночь, с ее огнями, звездами, освещенным храмом и людьми представлялась Грише какой-то сказочной, необычайной.
Он горячо молился за мать в церкви, видел, как молилась она, и был убежден, что Бог непременно даст ей здоровья. Ему представлялось даже, что случится как-то так, сразу, что после заутрени он воочию увидит в ней перемену.
Но кончилась заутреня, а мать его не только не поправилась, а ослабела до того, что едва могла держаться на ногах. И лихорадка по-прежнему трепала ее и заставляла сжиматься от назойливого внутреннего холода.
И снаружи было так холодно и неприветливо. От звездного очарования ночи не было и следа. И люди стали как будто уже не те.
Ночью это были таинственные люди, а теперь они скучные и неприятные. Шумливые и грубые, они торгуются, бранятся, кричат. Уже многие успели напиться пьяными. То и дело визжат гармоники, и слышатся противные песни.
Даже река нынче не такая, как вчера. А солнце и совсем, кажется, не хочет всходить над этой толпой. Празднично-бестолково, скучно, серо.