-- А Бог без лекарства и без парного молока может вылечить?
-- Его святая воля.
Они идут тихо, то и дело останавливаясь, когда мать кашляет. Их обгоняют разные люди с котомочками за плечами, с батожками в руках, которыми они мерно постукивают о землю. Все больше старые, бедные люди. Есть и зажиточные, и молодые, но они не похожи на богомольцев. А богомольцы -- это совсем особенные. Кажется, что они всю жизнь только и делали, что ходили по святым местам. Лица серые, точно запыленные, глаза много повидавшие на свете. Они не нищие, хотя и питаются Христовым именем. Нищих, так тех сразу можно отличить, по суетливости и искательно-вопросительному выражению глаз. Голоса у них ноющие, елейные, когда они протягивают руку за милостыней, а между собою говорят недовольно и бранчливо.
-- Какой теперь благодетель пошел -- мелкота! Ни тебе уважения, ни тебе страха. Я, намнясь, одного купца страшным судом пугнул, за небрежение милостыней, а он меня, за прошение милостыни, земным судом стращает.
-- Так, так. То и дело про паспорт спрашивают. Особливо чиновники...
-- Да уж их взять на то... Трудные времена. Хоть в монастырь иди.
-- Ну, нет, я еще на воле погуляю, -- говорит калека, стукая своею деревяшкой о землю.
Мать с сыном вышли на дорогу, идущую теперь по самому берегу Волги. Тут сразу как будто начался другой мир.
Река, хотя и прорезанная кое-где мелями, дышала привольем, и таким же привольем с другой стороны дышала земля, то ровная, то волнистая, желтевшая щетиной убранных хлебов и копьями срезанных подсолнечников, а чаще всего оживлявшая простор обширными бахчами, где зеленели большие арбузы, дыни и громадные золотые тыквы, в которых чувствовалось что-то растерянное, как в толстяках, не знающих, куда им себя девать.
Богомольцы часто останавливались над рекою. Матери хотелось пить, и Гриша с жестяным чайничком сбегал к реке и набирал воды. Кроткий покой охватывал обоих; они тихо разговаривали между собою о том, о сем, а потом опять шли шаг за шагом, точно втягиваемые вдаль убегающей дорогой.