-- Да вот, что он в училище не ходит?
-- Да что! Драл его недавно, как Сидорову козу.
-- Вот, как нехорошо отца-то не слушаться.
-- А тебя, мама, за что отец бьет? Ты разве его тоже не слушаешься?
-- Полно, Гриша, он теперь уже не бьет меня. И пить он стал меньше, слава Богу. Пил прежде... Ну, а пьяный человек все равно, что сумасшедший... Он себя не помнит, -- как бы старается оправдать она своего мужа. -- Люби его, миленький, он добрый, хороший. И слушайся его. И вот, как умру я, слушайся и люби.
-- А ты не умирай, мама.
-- Это, как Богу будет угодно, мой сыночек. Вот, мы с тобой будем Господа и Его святого угодника просить, чтобы исцелил меня от недуга, -- слабо, почти безнадежно говорит она и кашляет и останавливается, и глаза ее от кашля наполняются слезами, и еще более напоминают гаснущие предрассветные звезды.
-- Мне бы только на ноги вас поставить, -- с трудом выговаривает она.
-- Я, мамочка, скоро тоже в хор поступлю, как Николка Сухов. Он пробовал мой голос и говорит, что у меня дискант. Я тоже солистом буду и стану семь целковых получать, и все тебе на лекарства их отдам.
-- Не помогут лекарства. Лекарствами только один Сигрист мог бы меня вылечить. Мне бы в деревню, парное молоко пить.