Я не хотел ей рассказывать: она видела сама.
Молодая травка, мягкая и пушистая, как детские волосы, что было силы лезла наружу из-под измятой проржавевшей за зиму старой травы, и в ней копошились миллиарды оживших и народившихся вновь существ, крылатых и бескрылых. Травка вся светилась от солнца, и, казалось, именно этот легкий, душистый пар, исходивший кругом от земли, был ее дыханье.
Над травкою светились обнаженные, но как-то уже по-весеннему смотревшие, ветки кустарников, покрывавших долины и холмы с красными осыпями, горевшими на солнце, как угли. Птицы, которых еще вчера не замечалось нигде, прыгали по веткам с радостным щебетаньем и носились стайками, точно брошенные пригоршнею камешки; и уже желтые и фиолетовые первоцветы выгоняли свои влажные бутоны, вот-вот готовые распуститься на солнце.
-- Вот море... Море иное...
Она указала мне на море, еще мутно-желтое и холодного тона у берегов: след долгих бурь, колотивших волнами о глинистые обрывы. Это была, конечно, пустая отговорка, даже просто насмешка надо мною. Так всегда найдется какой-нибудь вздорный предлог. Зато небо было совсем синее, с легкими пухлыми, как детские щеки, облаками, да и море вдали, где паруса были разбросаны, как лепестки, тоже сияло теплыми фиолетовыми тонами.
Наконец, она не могла не видеть даже бабочку-капустницу с желтоватыми, окрашенными темно-бархатными цветами, крыльями. Поддуваемая ветром, бабочка как будто купалась в воздухе, то поднимаясь вверх, то совсем сливаясь с золотившейся травою.
Чего же еще не доставало ей?
-- Ты меня не любишь, вот и все! -- сказал я своей спутнице.
Она загадочно поглядела на меня серыми притягивающими глазами.
-- Разве любовь непременно должна сопровождаться поцелуями?