На юте замолкает пение. Зато начинается в трюме. Служат акафист Николаю Угоднику и поют унылые божественные каноны.
Около трюма остановилась ее соперница, и при каждом движении сверкают на солнце драгоценные украшения на ее голове и руках.
Внимательно наклонившись над трюмом, она слушает пение.
Около стоит греческий священник с фальшиво женственным выражением лица, с бородой, стекающей на грудь, как смола. Она обращается к нему с вопросом, и тот отвечает ей, перебирая перламутровые четки.
Тогда, с минуту постояв в нерешительности, женщина подходит к трюмной лестничке и медленно начинает спускаться, брезгливо поддерживая свое шуршащее шелковое платье над осклизлыми грязными ступеньками.
Сидящая у кафеджи едва не роняет чашку кофе от изумления и так широко открывает глаза, что они становятся вдвое больше.
-- Что такое? Эта осмелилась идти туда на молитву?! И ее допустят к святой иконе простые и честные люди? Надо, чтобы кафеджи побежал к ним и сказал, что она за особа.
Но кафеджи равнодушно машет рукой.
-- Зачем? У нее горе. Пусть себе помолится. Молитва, говорят, облегчает людей.
Да, да, она отлично знает это сама. И вчера немало пролила слез в глубине смрадного трюма, моля Бога, чтобы он образумил ее сына. Если бы не эта скверная девчонка Джамиле, которая пришла звать ужинать, она, наверное, промолилась бы еще лишний час.