Девицы покорно исполняли ее приказания, и через десять-пятнадцать минут ловко воздвигли на юте нечто вроде палатки: восточные ткани образовали три пестрых тонких стены, четвертою служил борт.
Однако, воздвигнув эти сооружения, девицы не очень спешили укрыться за узорные, яркие ткани, хотя их старшая расположилась там. Они закурили папироски и лениво переговаривались между собою, не выпуская мундштучков из уголка губ, и в то же время спокойно и не без кокетства отвечали на любопытные взгляды пассажиров.
Коммивояжеры, жирные, самодовольные, разговаривавшие серьезно только о том, где лучше кормят и где шикарнее женщины, выстроившись в ряд, выпятив животы и широко расставив ноги, закурили сигары и бесцеремонно уставились на них.
Три из девиц были не дурны, хотя несколько походили на помятые после ночной оргии цветы. У них прекрасные глаза, большие, темные, с тем особенным восточным разрезом, который придает этим смуглым лицам выражение знойной истомы и, пожалуй, загадочности.
Но четвертая и, видимо, самая младшая из них, была положительно красива. И у нее была странная особенность: когда она улыбалась, лицо настолько изменялось, что казалось другим, еще более привлекательным. Она сразу, выделялась также и своим типом: те три были наверное гречанки, эта -- испанка, вернее -- испанская еврейка: у них у всех лилейно-нежный цвет кожи.
Она говорила по-гречески, но в голосе ее слышалось больше глубины и мягкости, и губы у нее были красные, а не мутно-лиловые, как у ее спутниц.
На немцев она не обращала ни малейшего внимания. Заложив ногу на ногу, подперев лицо ладонью, облокоченной о колено руки, она задумчиво следила за дымком своей папироски, извивавшимся перед ней путанным узором.
-- Джамиле, -- окликнул ее сиповатый голос из шатра.
Капризная гримаса шевельнула ее губы. Неожиданно высунув немцам язык, она лениво потянулась и плавно скользнула за занавеску.
Немцы победоносно подняли брови, подождали-подождали и разочарованно пошли пить пиво.