И вдруг, среди этого хмельного восторга перед его глазами янтарная светящаяся рука с розовыми просветами между тонкими прекрасными пальцами, и затаенная печаль больших глаз мгновенным мраком пошла по сердцу.
И опять ему стало жутко, но уж это была жуткость за что то, ставшее ему сейчас страшно дорогим.
У него явилось желание броситься сейчас туда, в этот отель.
Зачем? Прежде всего, конечно, затем, чтобы поблагодарить. Ведь он не сделал этого там. Он даже не прикоснулся губами к этой руке, которая не могла принадлежать комедиантке. Он вел себя, как гаер, как шут.
Ему стало отвратительно и стыдно за свою нечуткость. Он должен сейчас побежать к ней и оправдаться.
Но жена остановила его.
Поздний час. Уже закрываются магазины, и их железные жалюзи визжат и стонут в глухом тумане. И на улице становится еще темнее, и уличные электрические фонари в тумане кажутся пухлыми белыми пауками, ткущими над городом свою густую липкую паутину.
Решено было пойти к ней завтра.
Ночь была тревожная и, странно, совсем нерадостная, несмотря на обилие закусок, вин и фруктов. Обоим снились сны с пухлыми светящимися пауками; ребенок несколько раз вскрикивал ночью и еще более заражал их своей тревогой.
Он уже раскаивался, что не пошел ночью в этот отель, к этой странной женщине, загадочной, как судьба.