-- В мою невесту?
-- Да и я был влюблен в нее. А может быть, даже не в нее, а только в эту черную бархатную ленточку с медальоном на невинной шее.
Лавинский улыбался: все это полузабытое, похожее на сон былое, представлялось ему в золотистом тумане той ночи.
-- Я еще тогда с горя пьяным напился. Хотя, по правде сказать, наравне с горем виновато было и само вино. Мне кажется, что после этого я во всю мою жизнь не пил такого чудесного вина. Помню, рыдал где-то около колодца в саду. Кажется, даже в колодец броситься думал.
Это открытие удивило Сталя. Что Миртов был влюблен в его невесту, это было естественно: он влюблялся во всех, но скрытный Лавинский ничем тогда не выдал себя. Однако, это теперь его растрогало и даже как будто еще более приблизило к старому приятелю, и тепло давно погасшего пламени ожило от дуновения Бог весть откуда пахнувшего ветра. Разлетелся пепел, и ласка юной красоты согревающими струями прошла по морщинам.
-- Как бишь звали ее? -- старался припомнить Миртов.
-- Ольга. Олечка! К ней удивительно шло это имя. Так только к цветам подходят их названия. Роза. Фиалка. Ландыш. Или, вот, лилия, белая лилия. А она -- Ольга. И иначе не могла называться.
Лавинский нахмурился, опустил голову и продолжал:
-- Говорить, так говорить! Ты помнишь, я уехал тогда за границу, и из гражданского поэта сделался певцом одиночества среди бешено-грохочущей и бунтующей жизни городов. Вы оба женились. И ты женился... на другой. А я...
И в то время, как жутким холодком пахнуло на обоих его старых друзей и особенно на Сталя, Лавинский поднял голову и почти торжественно сказал: