В то время, как из залы под шум еще не совсем угомонившейся публики раздались звуки рояля, захлестнутые вскоре ноющим голосом скрипки, поэты продолжали беседовать между собой.
-- А в самом деле, не прочитать ли нам в последний раз что-нибудь новенькое? -- предложил Миртов.
-- Зачем это? -- желчно отозвался Сталь.
Но Лавинский, дымя папиросой, поддержал предложение:
-- Это ничему не помешает. Прочтем и закаемся.
Сталь упирался.
-- Не все ли равно! Публике важно не произведение писателя, а его самого живьем увидеть. Я уже лет двадцать читаю свое "Одиночество". В другом еще собьюсь, пожалуй. Не маленькие, чтобы тешиться подобными пустяками.
Миртов печально улыбнулся:
-- И то правда. Выходишь на эстраду, точно на площадь: и ты всем чужой, и тебе все чужие. А прежде, бывало, точно на трибуну восходишь: ноги дрожат, волосы на голове шевелятся.
Лавинский засмеялся.