-- Да, да. Припоминаю. И этот дом помню, большой помещичий дом. Столы, заваленные яблоками, грушами, виноградом...
-- Запах осени, страстный и трезвый, -- продолжал за него Миртов.
-- Нет, опьяняющий, как запах крепкого вина, -- перебил его Лавинский.
-- И к этому аромату примешивался запах осенних цветов, в котором уже чувствовалось печальное дыхание смерти и близость тления. Я помню эти осенние цветы в куртинах перед террасой. Кое-где на них блестят пятна от разноцветных бумажных фонарей, развешенных на ветках старых деревьев. Большая ночная бабочка, попадая в пятна света, дрожит от испуга и замирает, расправляя бархатные крылья с траурным узором, с изображением черепа на голове... Точно символ смерти.
Каждый вспоминает по-своему эту ночь.
Лавинский говорит:
-- Я даже помню гул моря издали; он напоминает гул громадного города. Я за то и люблю его.
Но Миртов возражает:
-- Нет, я люблю море за то, что в его безднах и голосах -- отзвуки вечных стихий, клокочущих в человеке.
-- А я люблю море за неутоленность печали, которая стонет в его глубине.