А по ночам, когда все небо засеивалось огненными цветами и вспыхивали огни в городе и на море, казалось, что находишься где-то между двух звездных бездн.
Ей нравилось здесь, и нравился он. Она даже полюбила его, вернее, это был ответ на его любовь, которая овладела им наравне с его творчеством, обретшим ее, как река свое русло.
Она даже отказывалась брать с него эти ничтожные деньги за свой труд, становившийся все длительнее и напряженнее по мере того, как он работал над своей картиной.
Наконец, она почти совсем перестала покидать его мастерскую, довольствуясь тем, чем он делился с нею от своих скудных заработков.
Картина уже подходила к концу, и она с радостью видела свои черты, всю себя, так удивительно перенесенную на полотно, как будто она смотрелась в зеркало. Но художник все был недоволен своей работой. Он говорил, что недостает самого главного, и страдал, и мучился в своем искании, как изнемогающий от жажды в лесу, когда он слышит журчание источника и не может найти его, и до изнеможения плутает между деревьями, и припадает к земле, чтобы угадать, где источник, и поднимается на деревья, чтобы с вышины разглядеть его.
Иногда он умолял ее помочь ему в этих исканиях, но она не могла понять, чего он хочет. Он жадно смотрел в ее глаза, когда она усталая отдыхала, следя за облаками, надутыми весною, как детские щеки, или за полетом птиц и за небесными и земными огнями. Иногда все тем же взором он прерывал их томительный и долгий поцелуй и останавливал его на ней во время ее молитвы.
Несколько раз она просыпалась все от того же упорного, ищущего взора.
Иногда ему казалось, что он близко, что он почти нашел. Он хватался за кисть и работал в каком-то исступлении... Но затем бросал кисть, как бросает топор человек, отчаявшийся выбраться из лесной трущобы.
А время уходило, наступила ненастная осень. Закрылось широкое окно, выходившее на север, и ей стало жутко, как пленнице, и холодно, как птице, привыкшей к теплу. Он же, весь занятый своей страстной работой, не замечал ее томления и почти совсем забросил свои уроки.
Лишения все настойчивее одолевали их, и нередко оба голодные ложились спать.