С стесненным сердцем согласился поэт.
Но, переступив порог художника, он не решился вернуться домой, где все было приготовлено, чтобы принять это сокровище, как его неземную подругу, с которой он всенародно был обвенчан.
Целый день он бродил по улицам, по садам и морскому побережью. Город и люди казались ему чужими, сады удушливыми, а волны холодными и злыми. В шуме жизни, в шорохе листвы, в голосах волн, он слышал только напоминание о ней и не находил себе места от тоски. Только поздно ночью он пришел в свое жилище, и оно показалось ему еще более пустынным, чем раньше.
Не зажигая огня, он сел в углу большого дивана, съежившись от усталости, печали и холода, который как бы проникал в него вместе с лунным светом, падавшим в большое окно.
В высоких канделябрах скучали белые свечи, возвышавшиеся на столе, убранном, как для свадебного пира.
Медлительное время как бы проходило сквозь него в этом томлении разлуки, которой не предвиделось конца. Как вдруг он услышал тихий стук в дверь. Не сама ли ледяная тоска стучалась к нему, чтобы прижаться к его губам?
-- Войдите.
Он не поверил глазам. Или он спал? Она сошла с полотна и вот стояла здесь, в комнате, наполненной золотистой мглой лунного света, и если бы не ее голос, он принял бы ее за видение.
-- Я пришла, чтобы преклониться перед вами, -- робко заговорила она. -- Два чуда совершили вы: одно -- сотворив свою поэму; другое -- преобразив мою душу.
И с рыданиями радости, которая в сильных проявлениях своих не имеет для выражения своего других средств, кроме тех, что даны ее родной сестре скорби, она опустилась перед поэтом на колени, благоговейно целуя его руку.