И пока еще на губах моих сохранилось тепло его кожи, мне неприятно было отвечать что-нибудь тем людям, которые меня ожидали.
Я молча оделся, захватил с собой кое-какие вещи, и когда за мной захлопнулась дверь, мне совершенно ясно представилось, что я переступал не порог своего дома, а какую-то роковую грань, отделяющую мое будущее от прошлого.
Ночь встретила меня сухим холодком, ветреным сумраком, полным живых, жутких теней и голубым раздраженным сиянием звезд.
Все это поразило меня своей новизной. Все это было не то, что вчера. Как будто эта ночь открыла мне странную тайну, которую нельзя было передать словами, но которую я постигал до того ясно, что не мог не удивиться своему вчерашнему неведению.
Звезды чуть-чуть показывались среди свистевших от ветра ветвей, прокалывая мрак своими острыми лучами, как колючими шипами.
Я видел все небо; знакомые созвездия, сочетавшиеся в четкие мистические письмена.
Снизу доносился важный шум моря. Его слушали деревья и звезды. И между шумом моря, миганьем звезд, зябкою дрожью деревьев и безмолвием снега мне открылась глубокая внутренняя связь, как между словами песни, которую они пели как будто для одного меня.
Я шел легко и свободно в то время, как шаги сопровождавших меня были так тяжелы, как будто они несли из этого дома покойника. И это возбуждало во мне к ним отталкивающее обидное для них чувство.
Так я прошел весь сад, мой старый сад, где, казалось, каждое дерево в эту минуту разделяло мою гордую печаль.
За решеткой сада на улице темнел экипаж. Уличный фонарь сбоку освещал его судорожно трепетавшимся лихорадочным пламенем. Стекла фонаря дребезжали, и тень от экипажа и лошади металась по камням, точно хотела оторваться и унестись в жуткую темноту дали.