Со мной сели двое вооруженных людей, и колеса загремели по улице. Тюрьма находилась за городом и сначала надо было проехать несколько городских улиц. Хотя час был такой поздний, что на улицах трудно было кого-нибудь встретить, меня все же повезли по самым глухим закоулкам, хорошо знакомым мне.
Почти всюду окна были темны; там спали люди, которым не было никакого дела, что меня везут в тюрьму.
По тротуару прошла запоздавшая парочка, и два голоса, мужской и женский, дружно напевали знакомый мне романс. И этим до меня не было никакого дела.
Меня поразило, до чего люди -- чужие друг другу, точно эта мысль никогда раньше не приходила мне в голову.
Кроваво-красный шар из освещенного аптечного окна взглянул на меня, как огромный, бессмысленно-равнодушный глаз, и только тени от фонарей на улицах метались по мостовой, как бы желая преградить дорогу.
Я взглянул на своих спутников, -- они сидели съежившись и показались мне не только мало похожими на меня, но и вообще на людей.
Я попытался представить себе, что должны чувствовать они, стерегущие, как зверя, меня... меня! О, конечно, они не задумались бы пустить мне вдогонку пулю, если бы я вдруг соскочил и бросился бежать. Мне легче было бы понять волка, коршуна, шакала, чем этих спутников, носивших со мной одно имя -- человек.
Вплоть до самой тюрьмы я не проронил ни слова, и был доволен, когда экипаж остановился у огромного здания, темневшего, как угрюмая могила, где была схоронена свобода.
Загремел ключ; одни ворота... другие... контора...
Узкий коридор, по обе стороны которого железные решетчатые двери, как в зверинце; чахлые огни освещают там серые, скорчившиеся фигуры. Еще коридор... витая железная лестница наверх. Сапоги тюремного надзирателя шаркают по звонким каменным плитам; железные двери одиночек чернеют по обеим сторонам.