Дрожа от холода, я вскочил с постели, не зная, что мне делать.
Форточка опять открылась и серое землистое лицо вырисовывалось в ней, как в раме.
Это арестант, коридорный из уголовных.
Он торопливо сообщил мне, что я должен принять от него воду для умыванья и кипяток для чая.
Я машинально взял то и другое.
Мне отпускалась минута, чтобы унести из камеры это зловонное ведро и принести его снова, и я рад был этой минуте, дававшей мне возможность перешагнуть порог моего каменного мешка.
Глухой гул, слышанный мной в камере, здесь, в открытом коридоре, был пронзительно резок. Сквозь гам грубых, крикливых голосов отчетливо слышался лязг кандалов, который как бы сковывал весь этот гул и голоса.
В воздухе коридора, еще полутемном, скользкими серыми пятнами суетливо мелькали фигуры, и мне было дико и странно видеть здесь суету и слышать шум.
Когда за мной опять захлопнулась дверь моей камеры, уже за окном посветлело. Небо стало золотисто-серым, шероховатым; снег слабо светился и теперь хорошо можно было разглядеть угрюмые камни стены и скучные грязно-белые здания с обеих сторон. Рассвет вползал вяло и неохотно сквозь железную решетку моего окна. Голубой фонарь совсем погас, и черные птицы молча летели высоко над тюремными стенами и зданиями.
При этом скупом утреннем свете мой склеп представился мне еще мрачнее, чем ночью, и мне было жутко думать, что я буду в состоянии здесь есть, пить, заботиться о своем здоровье и продлении своего существования так, как я заботился на свободе.