Однако, по привычке, я умылся и вспомнил о чае. Чай у меня был. Я всыпал его в жестяной чайник с кипятком, и веселым солнечным контрастом предо мной встало воспоминание: зеленый остров на Волге, куда я ребенком переправлялся в челноке, рыбаки, и у них такой же чайник.
Это воспоминание больно укололо меня и я понял, что каждое мгновение жизни здесь будет неизменно напоминать мне о свободе, и я никогда не привыкну к этой невольной каменной могиле.
Лишенье человеческой свободы! Это явилось для меня, больше всего любившего свободу, самой чудовищной пыткой, изобретенной уродливой человеческой мыслью. И, как будто издеваясь над моим настроением, снаружи донесся до меня холодный, уже знакомый перезвон.
Я взглянул в окно и увидел пару за парой идущих людей, скованных кандалами.
Это выпустили на прогулку каторжников, по случаю войны скопившихся в тюрьме.
Они ходили кругом по двору, пронзительно лязгая железными цепями.
Я и прежде не раз видел их на свободе, но только теперь поняв весь ужас этой железной музыки, звучавшей как проклятье людям. Но не тем, которые несли на себе эти; кандалы, а тем, кто осудил их на это.
Будда, Конфуций, Сократ, Христос!.. -- Они показались мне такими же далекими, как те звезды, которые увидел я вчера из тюремного окна.
Этот звон я услышу завтра, послезавтра, буду слышать недели, месяцы, может быть, годы.
Можно было примириться с мыслью о смерти, но не с лишением свободы. Это было противоестественно, бессмысленно, жестоко.