Но камни и цепи были сильнее человеческой мысли и чувства.
Вокруг меня, надо мною, подо мною были такие же, как я, люди, которых общество или произвол назвали преступниками и лишили свободы.
Я стал ходить взад и вперед по своей клетке, -- взад и вперед, -- взад и вперед, в то время, как мои мысли уходили в бесконечные дали будущего, то ослепляемые светозарными лучами надежды, то изнемогающие в потемках, как странник, потерявшийся в катакомбах, вырытых первыми христианами.
Как мог человек продолжать жить, лишенный свободы?
Только одно могло спасти его от отчаяния, от смерти: надежда.
У меня кружилась голова от этих поворотов каждую минуту. Вероятно, я так ходил долго, потому что, когда я пришел в себя, -- каторжников уже не было, а на месте их, около стены, шагал один человек, и за ним, стоя в стороне, наблюдал тюремный надзиратель.
Человек ходил медленными шагами, съежившись в своем поношенном теплом пальто и надвинутой на брови шапке, и мне хотелось крикнуть ему: товарищ, надейся!
Утомленный бессонной ночью и всем, что было пережито мною, я лег на постель, закинул за голову руки и мне показалось, что каменный свод начинает колебаться, подниматься все выше и выше, и вот он уже не свод, а небо, горящее звездами, и они кричат мне: надейся, товарищ!
* * *
Меня на минуту разбудил стук форточки. Подали обед: жидкая, скверно пахнущая похлебка в медной посуде и кусок хлеба. Я не притронулся ни к чему и опять уснул, а когда проснулся -- были уже сумерки. Голубой фонарь со скрипом поднимался на верх высокого столба.