Но, глядя на кончик носа няньки с прозрачной, переливавшейся на нем капелькой, мальчик настойчиво повторил:
-- Плакала и даже нос себе обслезила. У тебя, няня, опять зять умер?
-- Господи! И все-то он помнит! Какой там зять! Больше года, как лишилась его. Что ему два раза, что ли, помирать?
-- А зачем зеркало закрыли? -- с непонятным раздражением спросил мальчик. -- Не хочу, чтобы зеркало закрыли.
-- Иди-ка ты в сад. Вишь, погода-то какая нынче выдалась.
Но закрытое зеркало почему-то особенно остановило на себе раздраженное внимание мальчика: он привык в него видеть всю отраженную залу и себя. И это было так чудесно. Теперь все как будто лишилось самого важного, и даже тропические растения омертвели в бездушном покое. Нянька поспешила его одеть и вывести на крыльцо, строго наставляя:
-- Только ты играй здесь, в саду, никуда не уходи: ни на улицу, -- там тебя трубочист в мешок возьмет; ни к обрыву, -- ветер в море унесет. Тут играй. Да я из окна буду за тобой присматривать.
И нянька ушла, шаркая больными ногами в больших растоптанных валеных туфлях.
Очутившись на крыльце, мальчик сразу забыл и о няньке, и обо всем, что в доме.
От теплого весеннего воздуха, который, точно обрадовавшись ребенку, всего его обвеял нежным, проникающим дыханием, даже закружилась голова. Он остановился на минуту, щуря глаза от солнца, щекотавшего ресницы и нос. Поднял слегка головку, вобрал ее в плечи и чихнул раз-другой, да так, что даже кругленькая шапочка его слетела на затылок.