Это чихание заставило поднять голову большую цепную собаку "Каштана", растянувшуюся на своей будке и внимательно следившую за игрою светотеней. Она остановила глаза на мальчике и вслух приветливо зевнула.
Два маленьких мохнатых щенка, сладко дремавшие в солнечных лучах около оранжереи, на куче мусора и старых сметенных листьев, завозились и обернулись к нему. Они увидели мальчика и разом, точно по уговору, взапуски бросились к своему товарищу, забавно перебирая толстыми, мягкими лапами.
Мальчик засмеялся, глядя, как щенки старались вскарабкаться к нему на крыльцо по ступенькам.
Рыженький, усердно работая ногами и головой, уж одолел было одну ступеньку, но, подпрыгивая на вторую, кувыркнулся назад, как раз в то время, когда мальчик, держась за переплет перил, сам спускался щенятам навстречу.
Не успел он сойти вниз, как они с обеих сторон стали скакать около него и, наконец, оба осторожно вцепились зубами в плотно надетые варежки. Тут, смешно ворча, щенята затрясли головами, а он, еще больше смеясь, помогал им движениями рук до тех пор, пока они совсем не стянули с него варежки.
Освобожденные руки обрадовались, увидев свет и чуя на своей коже ласку мартовского солнечного утра. Мальчик захлопал в ладоши, и щенята бросились в разные стороны, не выпуская из зубов шерстяной добычи, которую они тут же стали терзать зубами и лапами с торжествующим ворчаньем; о Мите они тотчас же забыли, как он забыл о них.
Его внимание привлекла небольшая шершавая лошадка с повозочкой, направлявшаяся к оранжерее. Держа вожжи, рядом с ней степенно шел рабочий Фрол, человек еще не старый, но до такой степени молчаливый, что многие считали его за немого.
Против оранжереи, у открытой двери дворницкой, откуда вкусно пахло печеным, дворничиха раздувала самовар; дымок из него вылетал голубым фонтаном и расплывался тут же в воздухе. Сам дворник подрезывал огромными ножницами сухие ветки деревьев и отбрасывал их к той куче, на которой перед тем дремали щенки.
Он озабоченно беседовал с женой, то и дело посматривая на барский дом. Дворничиха особенно сокрушалась:
-- Как же так! Ежели она не исповедалась, да не пособоровалась, так ведь отпущения грехов не будет.