-- Я не знал, что вы с ним так глупы, делая такое предположение, -- с отвращением возразил я. -- Будь подкуплен мною лакей, он бы просто выкрал письмо. Но суть не в том. Строки, которые я тебе сказал, они из нового письма, и ты их знаешь.
Мой твердый и жесткий тон на минуту заставил ее смутиться. И я видел: у нее в это время мелькнула мысль о чем-то сверхъестественном. Но она тотчас же овладела собой.
-- Ну так покажи мне это письмо.
-- Это не письмо...
-- Значит, копия, снятая каким-то купленным Иудой.
-- Нет, и не то. Это дело твоих рук, и этот документ у меня.
-- Значит, старое выкраденное письмо.
-- Я сказал, что это не письмо, а повторение письма. А что оно новое, у меня есть бесспорное доказательство. Неужели же у тебя не хватит честности самой сознаться в том, что ты меня обманывала. За что? За что? -- вырвался у меня опять тот же нелепый вопрос. -- Ты мне говорила, что этот человек изломал твою жизнь, что он погубил тебя, что ты ненавидишь его, и я поверил всему. Я любил и жалел тебя. Я ни разу не упрекнул тебя твоим прошлым, хотя мучился всегда... Да, мучился ужасно и отдал бы полжизни, чтобы стереть из памяти это прошлое, если его нельзя было стереть из действительности. Я уезжал и терзался ревностью, но разве когда-нибудь, хоть в одном из писем я намекнул тебе на это.
Во мне клокотали злоба, негодование, ревность, но я все же для чего-то упрямо желал растрогать ее. В то же самое время, несмотря на самую жгучую искренность моих слов, я знал, что невольно впадаю в какой-то трагически-театральный тон и с трудом удерживаюсь от нелепых театральных ужимок и жестов.
Вероятно, она, часто бывшая в театре и проливавшая там слезы над актерским ломаньем, подметила это во мне. Но то, что нравилось и производило впечатление вдали, на сцене, здесь должно было внушить ей обратное чувство. Она даже перешла на "вы".