Но звериная радость и торжество, с которыми я ждал ее, сразу меня покинули. Заметив меня в своем будуаре, она прямо пошла на место, шурша своим платьем, от которого отлетавший при каждом ее движении холод падал на меня тяжело, как лава. Уже в двух-трех шагах от меня она почувствовала что-то недоброе и недовольно остановилась. Она думала все же, что это не более, как заурядное подозрение ревности, и с усталой досадой обратила на меня глаза.
-- Что еще такое?
Но уже в голосе ее слышалась тревога, и это подхлестнуло меня.
Я подошел вплотную к ней и, вытягивая голову и впиваясь, как щупальцами, взглядом прямо в глаза, прошептал только эти два слова: "Твой Люль".
Я хотел расхохотаться, как предполагал за несколько минут перед тем, но искривленные, пересохшие губы мои пропустили только какое-то насильственное шипение. По ее внезапной растерянности, по тому, как она сразу закрыла и открыла глаза, точно я бросил ей прямо в лицо горсть табачной пыли, я с злорадством видел, что это ее поразило. Не давая ей опомниться, я с невыносимо бьющимся сердцем, усмехаясь, спросил ее:
-- Знакомое имя?.. Не так ли?
Она поняла сразу, что отказываться нельзя, покраснела, потом побледнела, но, не спуская глаз, а наоборот, неестественно упорно пяля их на меня, кивнула головой:
-- Да... Знакомое... Что ж из этого?
В ту же минуту что-то лисье забегало в ее глазах. Она искала с лихорадочным напряжением, как вывернуться в случае настоящей опасности. Тогда у меня, как у собаки, напавшей на верный след, чувствующей, что добыча не ускользнет, явилось желание помучить ее.
Никогда я не чувствовал так, как в эту минуту, что мужчина и женщина в своих инстинктах -- вечные враги-звери, что то, что среди них зовется любовью, в сущности, страшное зло, так как даже при взаимности всегда идет затаенная борьба за преобладание.