Я почти был уверен в том движении, которое она сделает, пытаясь увильнуть после моего нового наскока, и целиком быстро повторил все, что прочел, комкая то, чего не удалось разобрать.
-- Не волнуйся... Спеши ко мне... На моей груди... Я только... Мой ненаглядный... Я так люблю тебя... Твой Люль".
Я едва не задохнулся, залпом выпалив эти слова. Но уже дальше не мог совладать собою и с помутившимися глазами вышел наружу.
III
Тут мною опять овладела слабость. Очевидно, если я и был зверь преследующий, все же я сам был смертельно ранен и только вгорячах забывал о своей ране, из которой незримо сочилась кровь.
-- За что? За что? -- с болезненным недоумением задавал я кому-то этот вопрос, такой же нелепый, как если бы я спрашивал так бурю, разбившую мой корабль.
И все же сознание, что я этого ничем не заслужил, переполняло всего меня такою жалостью к самому себе, что я даже от деревьев, даже от каменных домов готов был требовать сожаления, сочувствия себе.
Но никому до меня не было ровно никакого дела. Третьи сутки стоял необычайный для юга холод, и непривычные к нему люди ежились, закутывались в шубы и спешили, кто куда. Скрипели по снегу ноги... Визжали полозья саней. Заиндевевшие дома и проволоки, лошади и люди казались поросшими седым мхом бесчувствия и холодности.
Кое-где на перекрестках улиц горели костры, и около них неуклюже шевелились жалкие одинокие фигуры. В один из таких костров городовой, дворник и извозчик волокли елку, на которой кое-где блестели золотые нити и какие-то бумажки.
Елка. Один из символов домашнего счастья... Ее выбросили на улицу. Там и есть ее настоящее место. Нет счастья. Везде ложь, обман, предательство.