Я с особенной настойчивостью остановился на этой мысли: она как будто принесла мне некоторое успокоение.
Тем не менее хотелось поскорее уйти от людей и от всего, чем живут люди.
Через парк я пошел к морю.
Весь опушенный снегом, парк стоял безмолвный и таинственный, как белый сон. Было в этой белизне и этом безмолвии что-то умиротворяющее и успокаивающее. Сквозь пышные белые ветви справа виднелись стены монастыря. Время шло к вечеру, и с колокольни слетели один за другим монотонные колокольные удары, от которых жалобно заныл воздух и кое-где стал тихо осыпаться иней.
Этот покой возбуждал во мне неприятную досаду. Его неподвижность и холодная чистота тяготили меня, как фон, на котором слишком ярко выделялось мое ревниво бьющееся оскорбленное чувство.
Я увидел вдали зеленоватую полосу моря, коварно выделявшуюся среди общей белизны, и пошел к морю через парк, мимо дач и заколоченных обледенелых купален, придававших такое уныние всему вокруг, что мне стало еще тяжелее, и хотелось, чтобы эта тяжесть возросла до такой степени, чтобы можно было заплакать.
Огромные камни у воды, также покрытые снегом, казались то белыми медведями, то какими-то иными чудовищами; они замерли, застыли. Но вода, несмотря на видимый покой, была живая, и, казалось, одна она таила в себе зло, родственное тому, которое оледеняло меня.
И опять эти два слова -- твой Люль -- сначала тихо, потом все громче, стали повторяться у меня в памяти.
-- Твой Люль -- вслух повторил я. И звук моего собственного голоса показался мне диким и неправдоподобным.
-- Твой Люль, -- повторил я опять, разжигая свой мозг этими двумя словами, как остриями раскаленных острых гвоздей. И затем я стал произносить их на разные лады, то горько смеясь, то понижая голос до шепота, то выкрикивая их с невыносимой, сжимающей меня горечью и упреком.