При моем появлении она встала спиной к лампе и, постукивая большим резным ножом слоновой кости о свою красивую ладонь, вызывающе, почти строго обратилась ко мне:
-- Объясни, пожалуйста, что значит вся эта... -- она едва не сказала -- "комедия", но, слегка запнувшись, договорила: -- Вся эта история?
-- Что?.. Этот "твой Люль"? Ты же сама отлично знаешь.
-- Да, я знаю. И не отреклась, что знаю, хотя могла бы рассмеяться тебе в лицо и притвориться ничего не знающей.
-- Это было бы бесполезно.
-- Все равно, полезно или бесполезно, но я бы могла, -- с ударением произнесла она, уверенно глядя мне в глаза.
Видя, что я молча опустился в темный угол дивана и стиснул голову руками, она объяснила себе мое молчание по-своему, и ей стало жаль меня. Понизив тон, она заговорила, как бы укоряя меня, с напускным чистосердечием, даже кротостью.
-- Послушай, я не обманывала тебя, когда выходила за тебя замуж. Ты знал, что у меня был человек, которому я... с которым я... была близка. Поэтому я и не отрицала того, что мне, как ты выразился, знакомо это имя. Зачем же поднимать то, что уже давно забыто.
-- Забыто?
-- Забыто!