Историческій разсказъ.
Весело пировалъ Смоленскій Князь Іоаннъ Александровичъ съ молодымъ Княземъ Ѳоминскимъ, у сродника своего, Князя-Намѣстника Волоколамскаго; дружественно бесѣдовали они въ палатахъ; вмѣстѣ посѣщали святые храмы, и отдохнувъ послѣ трапезы семейной, выѣзжали въ рощу, забавляться охотою на берегахъ рѣки Городни. Тогда народъ, толпа за толпою, высыпалъ изъ городскихъ воротъ, любоваться на веселье Князей. И было чего посмотрѣть, когда Князья на статныхъ коняхъ, въ богатыхъ терликахъ, сопровождаемые Боярами, ловчими, сокольниками, спускались съ высокой горы къ рѣкѣ, гдѣ ожидали ихъ паромы для перевоза. Зеленѣющія за рѣкою дубравы, казалось, приглашали подъ сѣнь свою; тамъ далеко раздавались крики ловчихъ; быстрые соколы, налетая съ Княжескаго плеча на испуганныхъ лѣсныхъ птицъ, взвивались стрѣлой; ихъ смѣлые обороты въ поднебесьи, ихъ воздушная битва, привлекали зрѣніе, но всего болѣе утѣшался добрый народъ видомъ Князей своихъ. Между ними особенно отличался статностію гость Волоколамскій, юный Князь Ѳеодоръ Красный, владѣлецъ Ѳоминскаго городка. Наименованіе Краснаго было дано ему по пріятной наружности. Когда только появлялся онъ на холмѣ, въ виду народа, собравшагося на скатѣ горы, имя его повторялось радостно; горожане указывали на него женамъ и дочерямъ, лучи солнца играли въ его вооруженіи, въ блестящей сбруѣ коня его, разсыпались искрами въ золотомъ поясѣ его зеленаго терлика, а вѣтеръ развѣвалъ его черныя кудри изъ-подъ бархатной шапки, отѣнявшей его высокое чело. Но что часто оборачивается юный Князь влѣво отъ рѣки? куда смотритъ онъ внимательнѣе, чѣмъ въ рощу, и на полетъ сокола? -- Тамъ, на высокой горѣ, красуется Княжескій дворецъ, съ узорчатыми свѣтлицами, высокими теремами, а изъ средняго терема смотритъ Княжна Евпраксія, дочь и надежда Волоколамскаго Князя-Намѣстника, похвальба отцу, заглядѣнье людямъ. Откинувъ на полныя плеча бѣлое покрывало, красавица пристально смотритъ на забавляющихся соколиной охотой; пріятное зрѣлище предотавляется ей изъ косящетаго окна: народъ, пестрѣющій по скату крутой горы, бѣлодубоныя городскія хоромы, между тѣнистыми деревьями, раскинутыя на возвышеніяхъ, по берегамъ Городни; рѣка, колыхающаяся голубой пеленой подъ плывущими паромами. За рѣкой, сквозь широкую просѣку дубравы, расчищенной для удобства охотниковъ, открывался издали пригорокъ, на которомъ Евпраксія видѣла поперемѣнно отца своего, дядю и молодаго Ѳоминскаго Князя, и когда примѣчала его, то добрая, заботливая мамушка ея, всякой разъ приговаривала: что день знойный, что Княжнѣ жарко, и щечки ея разгараются, какъ маковый цвѣтъ.
Князь Ѳеодоръ уже видѣлъ Евпраксію прежде своего пріѣзда въ Волоколамскъ. Лѣто манило дѣвицъ изъ терема; Княжна, въ сопровожденіи мамушки, выходила съ боярышнями подышать вольнымъ воздухомъ, и прогуливалась по лугоскатному берегу рѣки Городни. Въ одинъ лѣтній день, она спустилась къ пристани, гдѣ ожидала ее разукрашенная ладья подъ бѣлыми парусами, готовая перевезти въ Монастырь, на противуположномъ берегу. Тамъ желала она поклониться чудотворному образу и привѣсить отъ трудовъ своихъ ленту, вышитую золотомъ и жемчугомъ. Плаваніе было благополучно; въ святой обители съ колокольнымъ звономъ встрѣтили желанную гостью; самые старцы прибрели на клюкахъ къ воротамъ монастырскимъ, посмотрѣть на Княжну прекрасную, благочестивую; всѣ любовались на нее, когда, вышедши изъ ладьи и всходя по уступамъ на гору, она привѣтливо кланялась на обѣ стороны, и многіе не могли удержаться отъ радостныхъ слезъ, когда увидѣли, какъ смиренно Княжна, трижды поклонясь въ землю, привѣсила къ златому вѣнцу Богоматери свой усердный даръ. Миловидна была Евпраксія, и красивъ былъ нарядъ Русской дѣвицы. По голубому, шелковому сарафану ея разстилались каймою серебреные цвѣты, а тонкое, бѣлое покрывало, ниспадая съ жемчужной повязки, тихо волновалось на плечахъ отъ вѣтра, дувшаго сквозь открытое окно въ церкви, и представляло ее существомъ небеснымъ; вѣтерь, казалось, превращалъ въ вѣющія крылья легкую ткань.
На возвратномъ пути, небо помрачилось; ладья спѣшила пристать къ берегу, во едва только Евпраксія вышла, вѣтеръ съ такимъ порывомъ ударилъ изъ набѣжавшей тучи, что сорвалъ покрывало съ Княжны, и помчалъ по цвѣтущему полю. На ту пору проѣзжавшій юный всадникъ, примѣтя общее смятеніе и несущуюся бѣлую ткань, соскочилъ съ коня, и схвативъ на лету покрывало, поспѣшилъ подать смущенной Княжнѣ; Евпраксія благодарила Князя Ѳоминскаго: съ тѣхъ поръ взоры ея и слова остались въ его памяти. Пожилыя Боярынщи выводили изъ сего случая счастливое предзнаменованіе для Князя, а подруги Евпраксіи часто шептали ей о пригожемъ Ѳеодорѣ Красномъ. Евпраксія слушала ихъ съ удовольствіемъ, и отецъ, шутя съ нею, говорилъ, что видно ей скоро наступитъ время сбросишь дѣвичье покрывало,
Ѳеодоръ былъ желаннымъ гостемъ въ домъ Волоколамскаго Князя-Намѣстника, и часто сидѣлъ, какъ ближній въ семействѣ, за столомъ его. Евпраксію призывали подносять молодому Князю чашу сладкаго меду. Княжна сама не знала, отъ чего краснѣла, встрѣчаясь съ Ѳеодоромъ, и -- слыша о немъ въ разговорахъ, отъ чего была грустнѣе въ его отсутствіи, отъ чего онъ представлялся ей даже въ сновидѣніяхъ столь же милый, какъ она видѣла его на берегахъ Городни, когда, подавая ей покрывало, онъ, казалось, хотѣлъ отдать ей и душу свою.
Гости оставили Волоколамскъ, но долго не забудетъ ихъ Евпраксія; Окружающія ее Боярышни замѣчали, что Княжна шила шелкомъ и золотомъ уже не такъ старательно, какъ прежде; часто въ раздумьи сидѣла съ поникшею головою надъ пяльцами, иногда и слеза выпадала на блестящее узорчатое шитье; -- замѣчали, что она не такъ охотно уже слушала пѣсни дѣвицъ и расказы мамушекъ, -- за то, на утренней и на вечерней молитвѣ, она долѣе стояла на колѣнахъ и молилась усерднѣе. Но лишь только въ палатахъ Волоколамскаго Князя начали говорить о намѣреніи Ѳеодора Святославича съѣздить на Пасху въ Смоленскъ, для свиданія съ братомъ,-- Евпраксія стала веселѣе: ей было извѣстно, что и она отправится съ отцемъ своимъ; по приглашенію ея дяди, онъ желалъ показать ей Смоленскъ, и провести съ нею дни Святой Пасхи у ласковой Смоленской Княгини; Евпраксія знала, что тамъ увидитъ и Князя Ѳеодора Краснаго; при сей мысли сердце ея чувствовало сладкій трепетъ.
Желанное время наступило. По послѣднему санному пути Ѳеодоръ Святославичь, въ сопровожденіи Бояръ, прибылъ съ дочерью въ Смоленскъ. Скоро пролетѣли дни до Святой Пасхи. Въ Смоленскѣ ожидали прибытія Великаго Московскаго Князя Симеона Ивановича. Незадолго предъ тѣмъ, лишась супруги, дочери Литовскаго Князя Кестутія, Симеонъ желалъ найти утѣшеніе въ новомъ союзѣ. Евпраксія слышала о скоромъ пріѣздъ Великаго Князя, но не подозрѣвала, что отецъ ея и дядя согласились устроишь перемѣну судьбы ея, желая видѣть ее супругою Великаго Князя Москвы и всей Россіи, какъ именовалъ себя Симеонъ Гордый. Никто изъ Удѣльныхъ Князей уже не осмѣливался оспоривать у Симеона наименованіе Всероссійскаго. Умѣя смиряться предъ Ханами, мнимый чтитель и поклонникъ могущества ихъ, Симеонъ усыплялъ дарами и ласкательствомъ лютость и хищность Ордынскихъ властителей; но въ землѣ своей былъ гордымъ повелителемь, распространяя предѣлы власти, и стараясь держать въ зависимости всѣхъ Удѣльныхъ Князей.
Вскорѣ пріѣхалъ въ Смоленскъ Князь Ѳеодоръ Ѳоминскій; Евпраксія съ удивленіемъ замѣтила печаль въ лицѣ его, и холодность въ обхожденіи съ нимъ ея отца и дяди. Она увидѣлась съ Ѳеодоромъ въ Великій день Свѣтлой седмицы въ благолѣпной Свирской церкви Михаила Архангела. Здѣсь, при торжественномъ величаніи праздника, Князь Ѳоминскій подошелъ къ Ѳеодору Святославичу для взаимнаго поздравленія, и поклонясь Княжнѣ, его дочери, привѣтствовалъ по обычаю. Святное чувство чистой любви представляло ему Евпраксію Ангеломъ, вѣстникомъ радости; жизнь просвѣтлѣла въ очахъ его: онъ остановился, устремивъ взоръ на Княжну, и не прежде опомнился, какъ замѣтивъ неудовольствіе въ лицѣ Смоленскаго Князя.
Чрезъ нѣсколько дней, въ семъ самомъ храмѣ, Ѳеодоръ снова увидѣлъ Евпраксію, но она не смѣла поднять на него очей; веселая улыбка, казалось исчезла съ лица ея: она стояла безмолвно, возлѣ Княгини Софіи, прошивъ Симеона Великаго Князя Московскаго. Вниманіе присутствующихъ въ святомъ храмѣ было обращено, по слабости человѣческой, болѣе къ новопріѣзжему, знаменитому гостю, нежели къ молитвамъ. Набожные Смольяне усердно кланялись въ землю, но все оглядывались на величаваго Повелителя Москвы и всей Руси. Немногіе могли вынести его гордой взоръ, не чувствуя предъ мимъ своего униженія. Онъ облеченъ былъ въ шубу червленнаго цвѣта, выложенную по краямъ жемчугомъ, съ наплечьями, блиставшими золотомъ и дорогими камнями, опоясанъ златотканною перевязью, и одинъ изъ приближенныхъ Бояръ держалъ позади его золотую Княжескую шапку, опушенную горностаемъ.
При окончаніи обѣдни, Князь Ѳоминскій подошелъ поздравить Симеона съ прибытіемъ въ Смоленскъ, но Великій Московскій Князь отвѣчалъ ему однимъ легкимъ наклоненіемъ чела, и обратясь къ Князю Смоленскому, пожелалъ видѣть сохраняемые въ церковной ризницѣ желѣзный шишакъ и туфли Святаго Меркурія, воина-чудотворца. Сіи достопамятности подали случай къ воспоминанію о славномъ подвигѣ Меркурія, современника Александра Невскаго. Сей иноземный воинъ, ополчась по гласу чудотворной иконы, для спасенія Смоленска, осажденнаго Татарами, поразилъ Татарскаго исполина, и обратилъ непріятелей въ бѣгство; но утомясь отъ битвы, вздремалъ на конѣ; въ сіе время одинъ изъ Татаръ, какъ повѣствуетъ преданіе, напалъ на уснувшаго витязя, и ударомъ меча, отсѣкъ его голову,-- но пораженный ужасомъ, скрылся. Смоленскіе граждане спѣшили толпами изъ городскихъ воротъ встрѣтить побѣдителя, и узрѣли странное явленіе: на конѣ приближался къ нимъ обезглавленный витязь, и въ немъ они узнали Меркурія. Въ одно и то же время, граждане оплакали и прославляли его, установили вѣчное празднованіе въ 24 день Ноября, и въ память чудеснаго подвига и спасенія Смоленска, воздвигли каменный столбъ.